Романс об испанской жандармерии

Перевод А. Гелескула

	Их копи черньш-черны,
	и черен их шаг печатный.
	На крыльях плащей чернильных
	блестят восковые пятна.
	Надежен свинцовый череп -
	заплакать жандарм не может;
	въезжают, стянув ремнями
	сердца из лаковой кожи.
	Нолуночны и горбаты,
	несут они за плечами
	песчаные смерчи страха,
	клейкую мглу молчанья.
	От них никуда не деться -
	скачут, тая в глубинах
	тусклые зодиаки
	призрачных карабинов.

	О звонкий цыганский город!
	Ты флагами весь увешан.
	Желтеют луна и тыква,
	играет настой черешен.
	И кто увидал однажды -
	забудет тебя едва ли,
	город имбирных башен,
	мускуса и печали!

	Ночи, колдующей ночи
	синие сумерки пали.
	В маленьких кузнях цыгане
	солнца и стрелы ковали.
	Плакал у каждой двери
	израненный конь буланый.
	В Хересе-де-ла-Фронтера
	петух запевал стеклянный.
	А ветер, горячий и голый,
	крался, таясь у обочин,
	в сумрак, серебряный сумрак
	ночи, колдующей ночи.

	Иосиф с девой Марией
	к цыганам спешат в печали -
	она свои кастаньеты
	на полпути потеряли.
	Мария в бусах миндальных,
	как дочь алькальда, нарядна;
	плывет воскресное платье,
	блестя фольгой шоколадной.
	Иосиф машет рукою,
	откинув плащ златотканый,
	а следом - Педро Домек
	и три восточных султана.
	На кровле грезящий месяц
	дремотным аистом замер.
	Взлетели огни и флаги
	над сонными флюгерами.
	В глубинах зеркал старинных
	рыдают плясуньи-тени.
	В Хересе-де-ла-Фронтера -
	полуночь, роса и пенье.

	О звонкий цыганский город!
	Ты флагами весь украшен...
	Гаси зеленые окна -
	все ближе черные стражи!
	Забыть ли тебя, мой город!
	В тоске о морской прохладе
	ты спишь, разметав по камню
	не знавшие гребня пряди...

	Они въезжают попарно -
	а город поет и пляшет.
	Бессмертников мертвый шорох
	врывается в патронташи.
	Они въезжают попарно,
	спеша, как черные вести.
	И связками шпор звенящих
	мерещатся им созвездья.

	А город, чуждый тревогам,
	тасует двери предместий...
	Верхами сорок жандармов
	въезжают в говор и песни.
	Часы застыли на башне
	под зорким оком жандармским.
	Столетний коньяк в бутылках
	прикинулся льдом январским.
	Застигнутый криком флюгер
	забился, слетая с петель.
	Зарубленный свистом сабель,
	упал под копыта ветер.

	Снуют старухи цыганки
	в ущельях мрака и света,
	мелькают сонные пряди,
	мерцают медью монеты.
	А крылья плащей зловещих
	вдогонку летят тенями,
	и ножницы черных вихрей
	смыкаются за конями...

	У Вифлеемских ворот
	сгрудились люди и кони.
	Над мертвой простер Иосиф
	израненные ладони.
	А ночь полна карабинов,
	и воздух рвется струною.
	Детей пречистая дева
	врачует звездной слюною.
	И снова скачут жандармы,
	кострами ночь засевая,
	и бьется в пламени сказка,
	прекрасная и нагая.
	У юной Росы Камборьо
	клинком отрублены груди,
	они на отчем пороге
	стоят на бронзовом блюде.
	Плясуньи, развеяв косы,
	бегут, как от волчьей стаи,
	и розы пороховые
	взрываются, расцветая...
	Когда же пластами пашнп
	легла черепица кровель,
	заря, склонясь, осенила
	холодный каменный профиль...

	О мой цыганский город!
	Прочь жандармерия скачет
	черным туннелем молчанья,
	а ты - пожаром охвачен.
	Забыть ли тебя, мой город!
	В глазах у меня отныне
	пусть ищут твой дальний отсвет.
	Игру луны и пустыни.