Роман обреченного

Перевод А. Гелескула

	Как сиро все и устало!
	Два конских ока огромных
	и два зрачка моих малых
	ни в даль земную не смотрят,
	ни в те края, где на челнах
	уплывший сон поднимает
	тринадцать вымпелов черных.
	Мои бессонные слуги,
	они все смотрят с тоскою
	на север скал и металлов,
	где призрак мой над рекою
	колоду карт ледяную
	тасует мертвой рукою...

	Тугие волы речные
	в осоке и остролистах
	бодали мальчишек, плывших
	на лунах рогов волнистых.
	А молоточки пели
	сомнамбулическим звоном,
	что едет бессонный всадник
	верхом на коне бессонном.

	Двадцать шестого июня
	судьи прислали бумагу.
	Двадцать шестого июня
	сказано было Амарго:
	- Можешь срубить олеандры
	за воротами своими.
	Крест начерти на пороге
	и напиши свое имя.
	Взойдет над тобой цикута
	и семя крапивы злое,
	и в ноги сырая известь
	вонзит иглу за иглою.
	И будет то черной ночью
	в магнитных горах высоких,
	где только волы речные
	пасутся в ночной осоке.

	Учись же скрещивать руки,
	готовь лампаду и ладан
	и пей этот горный ветер,
	холодный от скал и кладов.
	Два месяца тебе сроку
	до погребальных обрядов.

	Мерцающий млечный меч
	Сант-Яго из ножен вынул.
	Прогнулось ночное небо,
	глухой тишиною хлынув.

	Двадцать шестого июня
	глаза он открыл - и снова
	закрыл их, уже навеки,
	августа двадцать шестого...
	Люди сходились на площадь,
	где у стены на каменья
	сбросил усталый Амарго
	груз одинокого бденья.
	И как обрывок латыни,
	прямоугольной и точной,
	уравновешивал смерть
	край простыни непорочной.