Погибший из-за любви

Перевод А. Гелескула

	- Что там горит на террасе,
	так высоко и багрово?
	- Сынок, одиннадцать било,
	пора задвинуть засовы.
	- Четыре огня все ярче -
	и глаз отвести нет мочи.
	- Наверно, медную утварь
	там чистят до поздней ночи.

	Луна, чесночная долька,
	тускнея от смертной боли,
	роняла желтые кудри
	на желтые колокольни.
	По улицам кралась полночь,
	стучась у закрытых ставней,
	а следом за ней собаки
	гнались стоголосой стаей,
	и винный янтарный запах
	на темных террасах таял.
	Сырая осока ветра
	и старческий шепот тени
	под ветхою аркой ночи
	будили гул запустенья.

	Уснули волы и розы.
	И только в оконной створке
	четыре луча взывали,
	как гневный святой Георгий.
	Грустили невесты-травы,
	а кровь застывала коркой,
	как сорванный мак, сухою,
	как юные бедра, горькой.
	Рыдали седые реки,
	в туманные горы глядя,
	и в замерший миг вплетали
	обрывки имен и прядей.
	А ночь квадратной и белой
	была от стен и балконов.
	Цыгане и серафимы
	коснулись аккордеонов.

	- Если умру я, мама,
	будут ли знать про это?
	Синие телеграммы
	ты разошли по свету!..

	Семь воплей, семь ран багряных,
	семь диких маков махровых
	разбили тусклые луны
	в залитых мраком альковах.
	И зыбью рук отсеченных,
	венков и спутанных прядей
	бог знает где отозвалось
	глухое море проклятий.
	И в двери ворвалось небо
	лесным рокотаньем дали.
	А в ночь с галерей высоких
	четыре луча взывали.